Отрывки из книги «Жить из основы бытия»

Д. Амбершел

Ум-привычка

Время от времени мне досаждает и меня забавляет то, что я называю умом-привычкой, который я представляю себе в виде тележки для покупок, заполненной подержанными вещами и прочим хламом из прошлого. Как бомж, я повсюду катаю ее с собой, зная, что это все, что у меня осталось от этого «я», за которого я иногда себя принимаю.

Временами меня приводит в смятение то, насколько этот ум-привычка настойчив, и бывали моменты, когда я ощущал себя подавленным им и так себя бранил за это, что впадал в настоящий ступор отвращения к самому себе – что по сути было старой привычной моделью поведения, к которой я на удивление часто возвращался. А сегодня он проявляется как своего рода болтовня бог знает с кем, мелодрама на автопилоте – такая близкая и знакомая и вместе с тем такая же чуждая моей природе, как тот сериал, который я в настоящее время не смотрю по телевизору.

Он такой невнимательный, этот ум-привычка! Временами он само воплощение забывчивости и впутывет меня в дурацкие ситуации. Погруженный в шквал мыслей, я однажды взял не тот тюбик и выдавил на свою зубную щетку аккуратную полоску крема от геморроя. А недавно, к собственному ужасу и изумлению, я поймал себя на том, что собираюсь помочиться в мусорный бак вместо унитаза – почему, не знаю. И за все эти годы я дважды выходил из столовой на улицу и шел по направлению к корпусу, где находятся камеры, неся в руках тюремный поднос для еды – что здесь равнозначно тому, как если бы вы «на воле» вышли в сомнамбулическом состоянии из ресторана с тарелкой в руках.

Слава Богу, такое случается не часто. Но в моей жизни был долгий период, когда я полностью отождествлял себя с этим умом-привычкой. Тогда с разрушительностью автокатастрофы «я» здесь столкнулось лицом к лицу с миром там, со смертельным сочетанием страха и бравады. Я накапливал убеждения, меня раздували гнев и гордость; я считал себя крутым и беспокоился, что это не совсем так, и все время безмолвно молил о заботе и принятии.

Помню, как ребенком в своей сердцевине я ощущал широко распахнутую пустоту, изобилие, льющееся из таинственного и невидимого фонтана того, кем я был. Но по мере взросления я каким-то ошибочным образом относил ту удивительную пустоту к ментальной структуре под названием «я» и, таким образом, вскоре превратил пустоту в ничтожность. Я принял некое «я» и закрылся от мира, однако пустота все еще была здесь, как гноящаяся рана в самой сердцевине. Пустота стала недостатком, изъяном в созданном мною персонаже, моей личной пропастью. Поистине, я стал ничтожеством.

В 60-х, когда я принимал ЛСД, я вновь мельком увидел ту истинную природу, которую знал в детстве. Первые видения принесли с собой мощный заряд красоты и любви, но позже ЛСД напугал меня до смерти. Я даже перестал курить траву из-за того, что у меня стали случаться неожиданные галлюцинации уже после прекращения действия наркотика, после которых я был весь в поту и совершенно дезориентирован. Я решил, что у меня едет крыша. На протяжении многих лет после этого я бился с самыми элементарными проблемами контролирования, пребывая в ужасе даже от того, что не мог помешать себе слышать, не мог контролировать свое осознавание, самой основой которого считал это свое лелеемое «я». Я становился все более отчаявшимся: выпрашивал, манипулировал и, наконец, стал брать силой все, что, как я думал, заполнит эту расширяющуюся пустоту.

И вот наконец все закончилось. Несомненно, мой арест стал катализатором, необходимым, чтобы подтолкнуть меня в новом направлении. Но еще потребуются годы стачивания моих убеждений, чтобы меня отпустило. Странно, потому что, оглядываясь назад, кажется, что это произошло в мгновение ока: сегодня этот страх так же ощутимо отсутствует, как тогда – присутствовал. И на его месте – этот несдерживаемый энтузиазм, это несравненное любопытство относительно того, Кто Я Есть на самом деле, и преданность этому.

А произошло следующее: Пустота стала божественной! Произошло полнейшее изменение – Пустота в моей сердцевине, та огромная зияющая дыра, которая не могла быть заполненной, стала тем, чем была всегда: фонтаном Вселенной. И, более того, я и был этой Пустотой и всем, что Она создала! Я более не был ничтожным, я был всемогущим, способным на все! Тот, за кого я себя принимал, это тело-ум под названием «я», на самом деле находился внутри этой Пустоты, а не наоборот. А я настоящий был прозрачным. Я был пространством, осознающим Свое создание, и все творение было внутри Меня.

Как я это обнаружил? Я посмотрел – в буквальном смысле посмотрел – и увидел! Это не было всего лишь чтением об этом – хотя чтение действительно помогло мне разрушить барьеры, – это было Видением Этого и Бытием Этого. Я посмотрел Сюда, развернул свое внимание на 180 градусов в противоположном направлении относительно того места, откуда я обычно смотрел и где я ранее предполагал, что у меня есть голова, и увидел Ничто! Я увидел Пустоту, и не просто обычную пустоту, а весьма осознающую. «Светящееся» – идеальное слово для описания того, что я увидел, ибо оно действительно светилось собственным великолепием. Как будто я был окном без стекол и рамы, освещенным изнутри и, более того, окном, которое было вместилищем для того вечно меняющегося происходящего, которое я называл миром (и которое на самом деле составляло с ним единое целое).

Итак, случилось пробуждение. В гуще этого сна под названием «жизнь» появилась ясность. В каком-то смысле я умер и вновь родился как нечто иное, некий безымянный Источник, который до сих пор продолжает удивлять Самого Себя.

Однако этот ум-привычка остался как эхо какой-то далекой войны, в которой я участвовал. В какой-то момент я попытался отказаться от него и понял, что не могу. Я обнаружил, что он никогда мне на самом деле не принадлежал, и поэтому отказаться от него значило бы отказаться от вон тех гор или от воздуха в этой комнате. Постоянно возвращаясь к этому пробужденному и пустому Источнику, я увидел, что Здесь, в Сердцевине, никакой ум-привычка существовать не может; ум-привычка принадлежит только миру; в каком-то смысле он и есть этот мир. Как таковой он – творение Источника и, тем самым, является аспектом Того, что я есть, – так же, как сон является и продуктом, и сущностью сновидящего ума. Однако первостепенную важность имеет то, куда я направляю свое внимание: я или наблюдаю за своим пустым Источником Здесь, или занят где-то там постоянным потоком мыслей, который я называю умом-привычкой. Это Ничто и Оно. И парадоксальным образом они видятся как одно и то же, но только с точки зрения Ничто – этого Ничто, которым являюсь я. Отсюда видно, что я катаю эту тележку под названием «ум-привычка» из одного угла моего дня в другой, и обнаруживаю, что не сдвинулся ни на дюйм. Все находится внутри – эта пишущая машинка, воздух в комнате, горы вдалеке – все является частью этой светящейся Пустоты, которая есть я. Поистине, я – побирушка, у которого в кармане весь мир.

Вся эта живность

Прямо напротив двойного забора с тремя рядами колючей проволоки живут ястребы, совы, вороны, орлы, утки, гуси, ласточки, голуби, зяблики, черные дрозды, сороки, олени, медведи, койоты, змеи, зайцы, белки, лошади, коровы, кошки и собаки.

Из них только собаки находятся под замком – так же, как и мы. Обученные вынюхивать наркотики или выслеживать беглецов, они заключены в здании через дорогу от тюрьмы. Летом, когда окно моей камеры открыто, я слышу их лай, продолжающийся полночи. Однажды я увидел белоголового орлана. Мы с приятелем гуляли по двору, когда он пикировал прямо над нашими головами. Затем он уловил восходящий поток воздуха и пошел спиралью вверх, по крайней мере, на тысячу футов. Все это время мы стояли завороженные в наших зеленых тюремных робах, будто растения, посаженные на этом поле. Птицы, конечно, частенько появляются на территории тюрьмы, особенно вороны. Их любимое место – мусорные баки у столовой. Но они могут поймать и голубя, сидящего на крыше тюрьмы. А как-то я видел, как они выгнали зайчонка из его норы.

Большие чайки с соседнего озера гоняют взрослых зайцев, но зайцы для них слишком быстроногие. Но они не столь быстрые для молчаливых филинов, которые хорошо питаются ими каждую ночь. Это виргинские филины, элегантные и мужественные, сидящие на телеграфных столбах в сиянии огней, зажженных по внешней границе тюрьмы. Иногда они ждут часами, двигая головами с торчащими перьями вверх-вниз и из стороны в сторону, приглядываясь и прислушиваясь к тому, что может находиться даже на расстоянии мили от них. Однажды дождливым вечером одна из этих великолепных птиц приземлилась на заборе прямо у моего окна, расправила свои массивные крылья и стала трястись – я предположил, что она принимает душ после тяжелой ночи, проведенной на работе.

В округе полно койотов. Вой начинается с наступлением темноты. Я уверен в том, что они дразнят собак. Я видел, как они прогуливаются по дороге вдоль внешней границы тюрьмы так, будто она принадлежит им. Почему бы и нет? Так оно и есть!

Однако больше всего мы, заключенные, любим именно близкий контакт с живностью. Осенью, пока тарантулы еще не нашли себе жилье на зиму, они позволяют нам носить их на руках или на футболках. Весна вновь приносит ласточек, которые строят свои глиняные гнезда под карнизами на стене корпуса с камерами – там, докуда мы не можем дотянуться, а затем все лето терпят наши непрестанные хождения туда-сюда. Здесь также останавливаются одиночные летучие мыши, повисая вниз головой с трещины на стене рядом с ласточкиным гнездом или даже с нижней части самого гнезда. Эти посетители с весьма странной внешностью вызывают у ласточек любопытство, однако они никогда не кажутся потревоженными ими.

Каждый год бывают случаи спасения зайцев. Весть об этом быстро распространяется по зданию тюрьмы, и какой-то заключенный становится героем дня. Дело в том, что зайцы постоянно забираются в дырку в задней части автомата, продающего газировку, прячутся там и иногда оказываются плененными или даже раненными вентилятором. А после сильного ливня зайчата часто тонут в своих затопленных норах – если мы вовремя к ним не подоспеем. Однажды заключенный вытащил из-под автомата шестифутовую сосновую змею, где она, несомненно, ждала случая подкрепиться. Возможно, некоторым может показаться странным, что заключенные проявляют такую искреннюю заботу об этих тварях, тогда как зачастую с таким пренебрежением относятся к другим людям. Но в тюрьме мировоззрение меняется. Здесь койоты и олени занимаются своими делами по ту сторону заборов; зайцы, змеи и белки с легкостью их преодолевают, а птицы, самые свободные из свободных, вообще летят куда хотят. Какой заключенный не мечтал бы стать птицей? Пусть даже на минуту!

Когда-то давно я отбывал срок в мексиканской тюрьме и все время своего пребывания там был одержим мыслью о побеге. Был готов даже рисковать жизнью, чтобы только выбраться из той дыры. Когда же я вышел оттуда, то после первичной быстро схлынувшей радости обнаружил не свободу, а постоянное ощущение разочарования. И не то чтобы я раньше не испытывал подобного разочарования, но тот раз, наверное, был первым, когда я явно ощутил, что свобода – это не место, не что-то, к чему я мог бы стремиться или с чем я мог бы столкнуться «где-то там». Но я продолжал упорствовать в своих разрушительных привычках.

Сегодня в этой тюрьме происходит то же самое. Здесь нет человека, который не считал бы, что ему будет лучше где-нибудь еще. Мне кажется, это и есть причина того, что дикие животные так очаровывают нас и вызывают такую нежность. Свободные от всех пут, непредсказуемые, они так от нас отличаются. Конечно, и у них разыгрываются драмы. Посмотрите, например, как несколько пар ласточек соперничают за место для гнезда или за право на воздушное пространство. Но в этом, кажется, нет никаких страстей, никакого стремления быть где-либо, кроме как там, где они сейчас; или чем-либо, кроме как тем, кто они сейчас.

Один друг рассказал мне, как однажды, во время весьма удачного периода его жизни (он был классическим музыкантом), он взял и все бросил – просто взял и бросил. Ушел из своей квартиры в обеспеченном жилом квартале Манхэттена, наполненной дорогими вещами, среди которых были рояль, книги, одежда, кредитки, наличные – все, что у него было, – и ушел, понятия не имея, куда он идет и как он будет жить. Он сказал, что у него было такое чувство, будто он сбросил огромный груз, который постоянно на себе таскал. Не испытывая никакого страха перед тем, что принесет ему будущее, он внезапно ожил, гуляя вдоль Риверсайд-Драйв, чувствуя мир вокруг с остротой, которую уже давно забыл.

Подобное случилось и с моей дочерью. Она посещала Школу для Работы Байрон Кэти, десятидневный интенсивный семинар, на котором участники учились расставаться с убеждениями, которые приковывают человека к жизни, наполненной разделенностью и неудовлетворенностью. Однажды утром ее отвезли в какой-то район Лос-Анджелеса и там и оставили, без денег и документов. Все, что у нее было, – одежда, которая была на ней. По инструкции ей нельзя было говорить (можно было произнести одну или две заранее подготовленные фразы типа «Я голодна» или «Нет, cпасибо») и вечером следовало достичь места встречи. Она рассказывала потом, что больше всего ощущала свободу от обязательств, личной «истории», забот.

Радуясь только тому, что давалось ей минута за минутой, и зная, что это все, что ей нужно. Мораль этих двух историй – не призывать к бродяжничеству, как к пропуску в свободу, а указать на тот факт, что свобода – это не что-то, что может быть приобретено, больше того или больше этого; или найдено где-то в другом месте. Она не имеет никакого отношения к этому миру. Отсутствие свободы – это наслаивание, все больше связывающее накопление идей, убеждений и «историй» с целью защитить или увеличить то ложное «я», которым мы себя считаем. Отрежьте часть этой «истории» и сразу же почувствуете себя свободнее. Отрежьте всю «историю» полностью и станьте по-детски непосредственными – как тот ястреб, летящий над нами, или как тот заяц в поле. Невозможно, скажете вы. Верно. К счастью, нет нужды избавляться от «истории» собственного эго (как будто это возможно). Просто предоставьте ему свободу обосноваться там, где ему место, со всеми другими вещами и явлениями этого мира. Это становится очевидным, когда вы видите То, Что Вы Есть на самом деле, смотря Сюда – то есть на то, откуда вы смотрите, – и сознательно становитесь своей Светящейся пустой Природой Здесь, где нет ничего, что могло бы быть связанным, и в Которой все, что появляется, возникает и уходит в точности так, как Она желает. Это зрелость Видящего и единственная свобода, которая существует. И ирония в том, что за этой свободой не надо никуда идти (куда бы вы ни направились, вы уже там – иными словами, Вы никогда не сходили с места), и ради этой свободы не нужно ни от чего отказываться (все появляется в Вас, поэтому в любом случае все Ваше). Все дело в том, чтобы смотреть Сюда и позволять быть тому, что там. И, таким образом, видеть, что никто и ничто не делает ни того ни другого.

Уже дважды сообщали, что на парковке для тюремного персонала видели медведей, которые бродили вокруг машин. А однажды в овраге рядом с восточной вышкой охраны видели пуму. Вся эта живность завораживает. Каждый день напоминает мне о множестве форм, которые я принимаю, при этом всегда оставаясь этой великолепной Пустотой. Это такая радость, смотреть, как эти черные вороны творят свою черную магию! Какая честь, эти визиты зайцев и белок!

Сегодня свирепый ветер. Он взбивает облака оранжевой пыли с окрестных полей. И прямо в гуще грозного порыва – голуби, огромная стая, ныряющие, выписывающие виражи и парящие в поразительной демонстрации синхронизированной акробатики. Кто бы мог подумать, голуби! И не по какой-то там причине, просто так, ради забавы.

Вся эта живность! Разве это не любовный роман впечатляющих масштабов?